– В сторонку! Контрразведка!

Из вокзала запасным ходом вышли на мощёную площадку. От неё начинались тянувшиеся вдоль железнодорожного пути пакгаузы, сколоченные из пропитанных креозотом балок, обращённые дверьми к поездам. Позади пакгаузов неширокой полосой протянулся замусоренный пустырь. Железная решётка отгораживала его от палисадника и городских строений. На пустыре никогда не высыхали зловонные лужи, попадались трупы кошек, собак. Небольшая его часть посыпана песком. На нём темнеют круги запёкшейся крови. Одни чернее: кровь уже гниёт. Другие - свежие.

– Двоих нонешних убрали, - сказал Шикунов, и все пришедшие посмотрели на стену пакгауза, густо испещрённую отверстиями: множество пуль глубоко ушло в толстые твёрдые балки.

– Опомнитесь! Образумьтесь! - страстно убеждала барышня, сжимая кулаки в перчатках, вздымая их перед лицом. - Мой отец - большой начальник, глава земской управы! Вас неминуемо накажут, неминуемо...

"Лапоть" заорал неожиданно зычно:

– Православные, покличьте начальство! - он обращался к зрителям, что скапливались за оградой в палисаднике. К расстрелам привыкали, публика уже не валила - собиралась неспешно.

– У меня сын в Народной Армии, сын свою кровь льёт! - мужичонка бросил кошёлку наземь, крестясь, упал на колени: - А эти меня убивают...

Ромеев подмигнул Быбину, Шикунову, рявкнул на барышню и мужика:

– Тихо, вы! С вами разберёмся. Но этого... - рванулся к парнишке, - мы сей момент... шпиона!

– Ничем не виновный я! Сжа-альтесь!

– Говоришь, крестик на гайтане... а?! Мать наказала отцу передать... а?! А чего ж сама, когда его провожала, не навесила ему гайтан?

– Отец в прошлом годе ушёл от нас, - плача кричал мальчишка, - мать хворая лежит...

– Год, как ушёл, а откуда ж ты знаешь, в какой он полк поступил?

– От людей! Мы про него всё зна-ам...

– На слезу бьёшь! - рычал Ромеев. - Мать хворая лежит, отец вас бросил...

она его всё одно жалеет, гайтан передаёт... Определённо - на слезу! Под этим видом выманиваешь о войсках, шпионишь. - Потащил визжащего к стенке.